4855 0 13-12-2018

«ТЕАТРА МНОГО НЕ БЫВАЕТ»

 

Актриса Омской Драмы Анна Ходюн о номинации на «Золотую Маску», женском демонизме, секретах профессии и семейного счастья.

13 декабря в России стартует Год театра. В преддверии этого дня «ДГ» вспомнила об одном из самых резонансных событий текущего театрального сезона – выдвижении сразу двух спектаклей Омского академического театра драмы на национальную премию «Золотая Маска» в общей сложности в девяти номинациях. И побеседовала с Анной Ходюн, одной из ведущих актрис Драмы, номинанткой главной театральной награды страны за роль Лауры в спектакле «Отец» по одноименной драме Августа Стриндберга в постановке режиссера Павла Зобнина.

– Анна, с небольшим опозданием поздравляем вас с номинацией на «Золотую Маску». Насколько это событие значимо для вас? Вы отреагировали на него эмоционально или восприняли просто как рабочий момент?

– Сказать, что это совсем рабочий момент и что я совсем ничего не чувствую, конечно, будет лукавством. Безусловно, это приятно. Но сначала никакой эйфории у меня не было. Уже после, когда я позвонила сыну и папе с мамой, когда услышала их бурную радость по этому поводу, эмоции стали, что называется, «догонять». И потом, конечно, очень радостно за театр, за наших замечательных артистов. Все – таки девять номинаций. Это само по себе значит, что мы «живем в правильном направлении».

– В вашей Лауре совсем нет демонизма, свойственного стриндберговским женским образам. Чем мотивирована такая трактовка роли?

– Демонизм – это абстрактное понятие. А для артиста важно, чтобы человек, которого ты играешь, был живым. С твоей кровью и твоими нервами. Я понимаю, что такое галерея стриндберговских демонических женщин. Фурий, разрушительниц, которые возведены у него в архетип. Он таким образом всю жизнь боролся со своими комплексами. Но это все хорошо для критиков, литературоведов, психологов. А для артиста нужно что¬то очень прикладное. Малый круг предлагаемых обстоятельств. Уже потом, если мы будем достаточно точны в разборе, бесстрашны и искренни, и при условии, что нас еще и посетит вдохновение, и высшие силы нам помогут, родится спектакль, в котором возникнет все. Все смыслы, все вторые и третьи планы, философия… Как айсберг, у которого под водой много-¬много слоев. И тогда уже можно будет рассуждать, что Лаура в результате фурия и что весь сюжет «Отца» – это практически древнегреческая трагедия. А сначала артисту нужно очень конкретно понимать мотивы своего персонажа. Что им движет, что заставляет его поступать именно так, а не иначе. Ведь если зритель придет и увидит какую-то ходульную женщину-¬демона в языках пламени, это будет скучно. А вот если кто¬-то из зрительниц в зале задумается: ой, господи, я же тоже иногда так веду себя со своим мужем, – значит, что-¬то у нас получилось.

– То есть с женской точки зрения вы понимаете вашу героиню и ее мотивацию в конфликте с Ротмистром?

– Конечно, понимаю. У нее же хотят отнять ребенка. Но дело даже не в этом. Лаура совершенно нормальная. Маргарита говорит о ней Ротмистру: «Хозяйка – добрейшая женщина. Она ни с кем в доме кроме вас не конфликтует. Ее все любят». И потом, когда Ротмистр оказывается без пяти минут в сумасшедшем доме и Лаура становится в доме абсолютной хозяйкой, она же только делает вид, что полностью владеет собой. А уж когда Ротмистр умирает, это и вовсе огромный шок для нее. Она не хотела всего этого. Конечно, ребенок – это, скорее, повод, не будь его, было бы что-то другое. Лаура с мужем настолько далеки друг от друга, настолько пропитаны друг к другу белой холодной ненавистью, что нужна только искра, чтобы разжечь между ними войну. Но ведь и Ротмистр в нашем спектакле – отнюдь не душка. Каждый из них руководствуется, как ему кажется, благими намерениями, а в результате умирает человек.

– Критики называют спектакль «Отец» хорошим примером современного психологического театра. Но у вас есть и роли, сделанные в другой стилистике. Например, Графиня в премьере текущего сезона «Женитьба Фигаро». Образ несколько гротесковый, если позволите, постмодернистски изломанный. Какой способ существования в этой связи вам ближе? Какой театр в большей степени ваш?

– Я очень рада тому, что не являюсь апологетом какого-то одного режиссерского языка. Артист репертуарного театра находится в выигрышном положении, потому что имеет возможность существовать в разных жанрах. Войти в пространство очень реалистичного, документального театра. Или театра тонко психологического, где нюансы, полутона. А иногда подурачиться, побаловаться, похулиганить. Все это по-своему интересно, и от всего можно получить удовольствие. Я очень люблю карнавальный театр, маски, персонажей, острую форму. Игровая стихия, наверное, мне все¬-таки ближе и интереснее. При условии, что ты играешь живого человека. Цены нет актеру, который при острой форме еще и очень живой. И хуже всего, когда ты, что называется, «не встретился» со своим героем. Ты искал его весь репетиционный период, казалось, он где-¬то совсем рядом. Вот-вот из-за угла выпрыгнет и поселится в тебе живой, полнокровный, обаятельный, но в итоге этого не случается. Это самая настоящая катастрофа.

– От чего это зависит?

– От режиссера, от материала, от какого-то твоего внутреннего движения и, наверное, еще много и много от чего. Я очень благодарна Павлу Зобнину за то, что в спектакле «Отец» мы так долго и скрупулезно все разбирали. Он в этом смысле очень терпеливый и щепетильный человек. Иногда казалось, что уже и хватит, пора остановиться. Зато потом убеждаешься: это приносит плоды. Каждая сцена «размята», как прополотая грядка, в ней нет сорняков. При этом мы, конечно, и спорили, без этого, как мне кажется, нельзя в работе. И даже немного подурачились. Однажды на репетиции я добавила в свой текст реплику: «Да я тебе шведским языком говорю». Просто так, ради шутки. А Паша вдруг говорит: «Давай оставим», и я потом только боялась, что он передумает. Не передумал. Наверное, потому что без юмора в наше время нельзя подходить к материалу. Любому, даже к трагедии. Так что пространство психологического театра я тоже люблю. Недавно, например, ввелась в спектакль «Бег» Георгия Цхвиравы на роль Серафимы Корзухиной. Спектакль идет уже много лет, и в свое время он очень понравился мне со стороны. Но я и не подозревала, что там и внутри так хорошо. Что там такая горячая, плотная среда! То, как эта история красивых, но таких потерянных и несчастных людей вырастает во что¬то инфернальное, космическое, как это всегда и бывает у Булгакова, просто поражает.

– Как вы стали актрисой?

– Когда я была маленькой, то очень любила «примерять» на себя разные профессии. Наверное, это и есть актерская природа. Увидев врача в поликлинике, мечтала стать медиком, и когда кто-¬то достал мне фонендоскоп, переслушала всех, кто приходил в дом. Потом так же думала, что стану продавщицей и воспитательницей в детском саду. Помню, в 12 лет я была в лагере «Орленок» и, попав там на встречу с космонавтом Леоновым, решила, что буду космонавтом. А когда туда приехал актер Хмельницкий, разумеется, передумала в пользу актерства. Но вообще впервые эта мысль возникла у меня лет в пять. И до поры до времени я всем говорила, что буду артисткой. Потом, правда, стала этого стесняться.

– Почему?

– Это было нетипично для моей среды. Я родилась в деревне, в шахтерском поселке. Мама работала лаборантом, папа – шофером. Театра, разумеется, рядом не было, был какой-то драматический кружок, но и он закрылся. А вообще, у меня очень артистичные и по-хорошему эксцентричные родители. Так что гены, и правда, на помойку не выбросишь. Папа помогал мне готовиться к экзаменам, слушал мою вступительную программу, что-то подсказывал. А маме мы долго ничего не говорили, и когда, наконец, сказали, это был для нее шок. В конце концов, она согласилась, но предложила ехать поступать не в Москву, а во Владивосток, ближе к дому.

– И вы согласились?

– Да, согласилась. Был, правда, случай, когда я решила бросить институт во Владивостоке и уехать в Москву. Тогда моя мама – внимание – позвонила во МХАТ Ефремову, добилась, чтобы ее соединили с ним и сказала: «У меня есть дочь, она очень талантливая, учится во Владивостоке на четверки и пятерки, но хочет все бросить и уехать в Москву. Посоветуйте ей, пожалуйста, закончить учебу, я ей передам, она вас послушает». Ефремов спросил: «Как зовут вашу дочь?» – «Аня». – «Передайте ей: Аня, никуда не срывайся, спокойно заканчивай институт, а потом, если захочешь, приезжай в Москву, я тебя посмотрю». Вот такой забавный случай есть в маминой биографии. Который очень точно ее характеризует. Как человека, который ради детей сделает все, что в ее силах. И даже дозвонится худруку МХАТа.

– В Дальневосточном институте искусств вы учились вместе со своим супругом Владиславом Пузырниковым, и уже почти двадцать пять лет работаете в одном театре. Два актера на одну семью это не много?

– Да это прекрасно! Лучше и быть не может. Представьте, я прихожу домой после репетиции совершенно «разобранная», у меня не идет сцена, и мне нужно, чтобы меня кто-то услышал и понял, или даже помог. А дома, например, бизнесмен или даже физик-ядерщик, и у него просто мозг устроен по-другому. У нас же профессия такая: выйти из театра и про все забыть, выключить кнопку – не получится. Ты живешь этим все время. И когда перед премьерой перестаешь спать, а думаешь только о том, что вот здесь я как¬то неверно существую, а если я здесь неверно существую, то я не выйду на вот это событие, очень важно, чтобы рядом был тот, с кем ты говоришь на одном языке. Нам очень хорошо вместе. И очень весело. Он меня чем-то постоянно смешит, я его.

– А профессиональная ревность?

– Если ее не было двадцать с лишним лет, то, наверное, уже и не будет. Да мы только рады друг за друга. Когда в прошлом году Влада номинировали на «Золотую Маску» за роль в спектакле «Жизнь», я радовалась так, как не радовался он сам. Мы ведь в каком-то смысле единый организм. И радости, и трудности у нас тоже общие. Если можешь помочь своему родному человеку, помоги! Если помочь не в твоих силах, просто своим присутствием сделай легче и приятней его жизнь. Это и есть семья.

– Ну а от театра вы когда-нибудь устаете?

– Для меня театра много не бывает. Это, наверное, неправильно. Влад меня раньше за это ругал. Сейчас перестал. Конечно, иногда происходит что-то – и жизнь очень жестко требует твоего большего в ней присутствия, тогда ты понимаешь: театр не главное. Ничего нет важнее и больше самой жизни. А потом проходит время, и театр вроде бы снова выходит на первое место. Гораций, кажется, говорил: почаще зачеркивай написанное. Пока мы живы, меняются наши жизненные обстоятельства, а с ними ощущения и убеждения.

– Но есть ведь и какие-¬то неизменные начала и принципы?

– В том, что касается этики, да. А эстетика, и театр в частности, это живое, подвижное явление. Какое счастье, что с нами однажды «приключился» Евгений Марчелли. Мы же до него говорили на другом языке. И не знали, что есть такой театр. Беспощадный, откровенный, очень честный, хотя и очень болезненный. Поначалу это было трудно принять. Зато спустя какое-то время мы готовы были на баррикадах сражаться за наших «Дачников». Спектакль ведь тоже не все и не сразу принимали. И как прекрасно, что потом в моей жизни появился Анджей Бубень, у которого я сыграла Барбару в спектакле «Август. Графство Осейдж». Такая роль раз лет в десять выпадает. Или как мы сочиняли нашего INCOGNITO. Восхитительно! Здорово! Это ведь очень театральный язык, абсолютно карнавальная стихия. Очень современное, но и, по сути, очень точное прочтение Гоголя.

– Такой язык не всем близок…

– Я не так давно смотрела интервью режиссера Юрия Бутусова, и он очень хорошо ответил тем, у кого, по его словам, возникает обида за автора. Кто заявляет: верните нам Чехова, положите Гоголя на место. Ребята, говорит Бутусов, да не надо за них, то есть за Гоголя, Чехова, Достоевского, Островского, Толстого и Шекспира переживать. Да они счастливы, что мы сейчас обращаемся к ним на таком современном озорном языке. Что относимся к ним не как к иконам, а как к живым современникам. Они же все были нормальные люди с большим чувством юмора. И это очень точный ответ на подобного рода критику. Если мы уже расплачиваемся в магазине смартфоном, вызываем «Яндекс-такси», полжизни проводим в интернете, но и там не хотим ни на чем концентрироваться больше десяти секунд, почему мы требуем от театра, чтобы он законсервировал сам себя до состояния мумии? Наоборот, очень здорово, что есть люди, которые способны откликнуться на изменения в мире, в том числе и на основе классического материала. И увлечь за собой зрителя. 

Все рейтинги
Get Adobe Flash player

Как вы проведете грядущие выходные?

Всего голосов: 68
 
разработка сайтов
Рейтинг@Mail.ru